Как мы рассмотрели в предыдущей статье, такие факторы как технологии и искусственный интеллект, глобальный туризм и мобильность, несомненно, будут глобально формировать политический ландшафт середины XXI века. Тем не менее, самым долгоиграющим и определяющим фактором будет конкуренция сверхдержав. Сегодня мировая система распределена крайне неравномерно: одни государства обладают мощной экономикой, высоким уровнем технологического развития и устойчивыми политическими институтами, тогда как другие находятся в положении догоняющих. США, Китай, Европейский Союз имеют лидирующие показатели в глобальной экономике и формируют основные направления мирового развития. Также велико влияние региональных держав, которые локально формируют свои правила игры, например России, Бразилии, ЮАР, Индии.
В этой статье мы рассмотрим, сумеют ли эти государства и объединения сохранить своё лидерство в ближайшие двадцать лет, как изменятся их демографические и экономические параметры, какие технологические и политические трансформации их ожидают и насколько устойчивыми окажутся их позиции в новом многополярном мире.
США
Соединённые Штаты Америки остаются крупнейшей экономикой, научно-технологическим центром и ключевым политическим актором глобальной системы. США формируют значительную часть мировых инноваций, определяют архитектуру международной безопасности и продолжают оказывать непропорционально сильное влияние на культуру, образование и технологическое развитие планеты.
Важным элементом экономической мощи государства является его население. По результатам последней переписи населения, опубликованной в январе 2026 года, население страны увеличилось лишь на 0,5%, на 1,8 млн человек, что является наиболее низким ростом со времен пандемии COVID-19[1]. По оценкам аналитиков, в 2026 году миграционный баланс США может колебаться от притока порядка 185 тыс. человек до возможного сокращения населения почти на 925 тыс[2]. Это во многом связано с шагами, который предпринимает Д. Трамп на своем втором президентском сроке, в частности с жёсткостью миграционной политики. Министерство внутренней безопасности (DHS) сообщило о более чем 605 тыс. депортаций и 595 тыс. арестов с января по декабрь 2025 года[3]. Администрация также ужесточила правила получения виз, например, приостановив оформление всех иммиграционных виз для граждан 75 стран и также заморозив программу Diversity Visa Lottery. Такая политика также вызывает дополнительные оттоки населения за счёт добровольного отъезда мигрантов, опасающихся задержания или ужесточения правил пребывания.
По данным американских демографов, к примерно 2045 году страна также может стать «plurality nation», то есть обществом, где ни одна этнокультурная группа не составляет большинства, а белое население впервые составит ниже половины[4]. Для лучшего понимания, в середине XX века доля белых американцев не испанского и латиноамериканского происхождения составляла 87,5%, к 2010 году она сократилась до 69,1%, а к 2020 году – еще до 57,8%[5]. Это означает, что культурный ландшафт Соединённых Штатов станет еще более многослойным, а политическая повестка будет еще более чувствительной к интересам растущих латиноамериканских и азиатских сообществ. Однако в горизонте двадцати лет миграция все равно, вероятнее всего, останется ключевым источником восполнения рабочей силы.
На фоне этих изменений политическая система страны в ближайшие два десятилетия, вероятно, также претерпит существенную трансформацию. По данным Pew Research Center, около трёх четвертей граждан выражают фрустрацию в отношении Демократической партии и почти две трети – в отношении Республиканской, причём позитивные чувства обе силы вызывают всё реже[6]. Большинство избирателей недовольны доступными кандидатами и хотели бы появление новых политических фигур. На этом фоне не исключено, что за ближайшие два десятилетия американская политика станет более открытой к изменениям, и вместе с растущей политической активностью женщин, создаются предпосылки для того, что пост президента США к этому моменту вполне может занять женщина: уже сегодня Pew Research Center фиксирует устойчивую тенденцию расширения женского участия в политике и постепенное снижение барьеров для женщин‑кандидатов на высшие государственные посты, включая президентский[7]. Более того, исследования Brookings отмечают долгосрочный рост политической силы женского электората и смещение партийных коалиций под влиянием гендерных предпочтений, что усиливает вероятность появления женщин‑лидеров в федеральной власти в горизонте 20 лет[8].
В политике вопросы территориального статуса отдельных регионов также могут получить развитие: например, Пуэрто‑Рико уже проводило несколько референдумов о статусе, и его возможное присоединение в качестве 51‑го штата остаётся реалистичным сценарием. Гаити иногда рассматривается в футурологических моделях как потенциальный кандидат на тесную интеграцию с США, хотя вероятность такого развития событий остаётся низкой. Таким образом, экономическая и политическая траектория США к 2046 году будет определяться сочетанием демографии, производительности и технологий. Например, независимое британское аналитическое агентство Capital Economics предсказывают тренд до 2050 года: США остаются одной из трёх мировых сверхэкономик, но их доля в мировом ВВП снижается, а экономический центр тяжести смещается в Азию, и в целом динамика развивающихся стран будет выше. Особо подчёркивается, что старение населения США будет сдерживать рост[9].
США сохранят статус мировой сверхдержавы, потому что они остаются технологическим лидером (ИИ, биотех, инновации) и имеют высокий уровень производительности и развитые финансовые рынки. По данным Stanford AI Index 2025, американские учреждения создали 40 ведущих ИИ‑моделей в 2024 году, что значительно больше, чем Китай (15) или Европа (3), а частные инвестиции в AI в США достигли $109,1 млрд, то есть в 12 раз больше, чем в Китае[10]. ИИ‑системы, вероятно, станут неотъемлемой частью государственного управления, медицины, образования и научных исследований, и США могут остаться лидером в их разработке. На уровне всей научной системы США выделяются масштабом исследований: в 2022 году страна потратила 3,59% ВВП на НИОКР, один из самых высоких показателей среди развитых экономик, что подтверждают данные Всемирного банка[11]. Но к 2040–2050 годам реальное распределение экономической мощи станет более многополярным.
Если опираться на доступную статистику, уровень образования в США к середине 2040‑х будет расти медленно и без резких скачков. Национальный центр образовательной статистики отмечает, что число полученных степеней увеличится как минимум до 2030 года, особенно степеней бакалавра и магистра. Это означает, что в 2030‑х и начале 2040‑х молодые американцы будут в среднем немного более образованными, чем старшие поколения, но разница между ними всё равно недостаточно большая, чтобы резко изменить общую картину образования в стране[12]. При этом сохраняются серьезные различия между группами населения: по данным Бюро переписей, за последние десять лет рост числа людей с высшим образованием наблюдался у всех расово‑этнических групп, но разрыв между ними всё ещё остаётся. Кроме того, далеко не все студенты, поступившие в колледжи, заканчивают обучение. Сейчас около 42 млн взрослых имеют «some college, no degree», а это 18% населения США в возрасте 18-64[13]. Поэтому через двадцать лет население, вероятно, станет немного более образованным, но проблемы неравного доступа, незавершенного обучения и различий между социальными группами всё равно сохранятся.
В совокупности эти процессы формируют сложную, внутренне противоречивую, но всё ещё устойчивую модель развития. Несмотря на замедление темпов роста населения и ослабление прежних источников экономического доминирования, страна остаётся одним из ключевых центров мировой системы благодаря масштабу рынка, научно‑техническому потенциалу и институциональной гибкости. В ближайшие два десятилетия это позволит Соединённым Штатам сохранять позицию глобальной сверхдержавы, хотя в условиях усиливающейся многополярности и внутренних структурных изменений этот статус будет требовать всё более значительных усилий для поддержания.
Китай
Китай, который давно считается главным системным оппонентом США, также может претерпеть некоторые изменения на горизонте ближайших 20 лет. Китай – вторая страна по численности населения после Индии. Но по оценкам ООН Китай столкнётся с крупнейшим снижением численности населения среди всех стран: в период 2024–2054 годов сокращение может достигнуть около 204 млн человек, а к концу века – до 786 млн, что означает потерю более половины нынешнего населения и возврат к масштабам конца 1950‑х годов[14]. При этом доля населения в возрасте 65+ быстро растет, что создаёт долговременные факторы, замедляющие экономическую траекторию, и снижает финансовую устойчивость системы социального обеспечения. Соответственно, доля рабочей силы также сокращается, а это повышает нагрузку на пенсионную систему.
Согласно долгосрочным сценариям PwC (World in 2050), Китай к 2050 году всё ещё будет крупнейшей экономикой мира по ВВП в PPP (паритет покупательной способности), обгоняя США, но его среднегодовой рост в период 2020–2050 годов будет ниже предыдущих десятилетий из‑за демографического давления и структурного замедления (в среднем около 2,5–3%)[15]. Для дальнейшего процветания системе нужно будет опираться не на численность населения, а на производительность, технологии и инвестиции. У Китая уже есть для этого хорошая база. Страна является вторым крупнейшим инвестором в исследования и разработки в мире: по данным Национального бюро статистики КНР, в 2024 году объём расходов на НИОКР превысил 3,6 трлн юаней (около $495 млрд.), увеличившись на 8,3% по сравнению с предыдущим годом, и достиг 2,68% ВВП[16], что ставит Китай в число самых технологически ориентированных экономик мира. Это активно подпитывается корпоративным сектором: на такие компании как Huawei и Alibaba приходится более 75% всех вложений в НИОКР в Китае[17]. Это и формирует технологическую модель китайской экономики, где инновации растут «снизу», то есть от частного сектора и промышленных гигантов.
В области искусственного интеллекта Китай приблизился к США гораздо ближе, чем это было ещё несколько лет назад. По данным Stanford AI Index 2025, китайские организации создали 15 значимых AI‑моделей в 2024 году, что уступает США (40 моделей)[18], но при этом разрыв по качеству резко сократился: на ключевых тестах китайские модели почти достигли уровня американских. Кроме того, Китай занимает лидирующие позиции по числу научных публикаций и патентных заявок в области ИИ, а также активно внедряет технологии в прикладных сферах, например, роботакси Baidu Apollo Go, которое уже работает в ряде крупных городов страны. Китайские ИИ‑разработки активно используются и за пределами цифровых сервисов: в промышленной автоматизации, энергетических технологиях, медицине и управлении логистическими системами. Поэтому в ближайшие двадцать лет Китай и дальше будет опираться на развитие ИИ, роботизации, электроники; доля инновационной новой экономики будет частично компенсировать демографическое замедление.
В связи с большим технологическим потенциалом страны уровень образования населения также может повыситься. В январе 2025 года Китай представил новый образовательный план, пообещав построить сильную систему образования к 2035 году для поддержки своей модернизации и национального возрождения[19]. Согласно документу, Китай будет ускорять развитие исследовательских университетов, поощрять ведущие зарубежные университеты в области науки и инженерии к открытию программ в стране, а также активно продвигать профессиональные программы подготовки магистров и аспирантов. Говорится также о необходимости создания механизма, который позволит корректировать перечень дисциплин и специальностей в соответствии с научно‑техническим прогрессом и национальными стратегическими приоритетами. В планах также – расширять академические обмены и образовательно-исследовательское сотрудничество с остальным миром, одновременно поддерживая свои университеты в участии в международных научных программах.
Нам остается лишь наблюдать, как будет реализован данный план, и удастся ли Китаю добиться заявленных результатов. В целом, выполнение стратегических планов находится под жёстким партийным контролем, что обеспечивает строгую вертикаль ответственности. Коммунистическая партия Китая (КПК) контролирует все уровни государственного управления. В среднесрочной перспективе Китай продолжит курс на укрепление партийного руководства и приоритет национальной безопасности над экономическим либерализмом, что отражено в XV пятилетнем плане (2026–2030)[20], делающем акцент на инновациях, технологической автономии и высококачественном развитии. Женское политическое представительство остаётся крайне низким: в руководящих органах партии практически нет женщин, и появление женщины во главе государства остаётся маловероятным из‑за структурных барьеров политической системы.
До сих пор много вопросов вызывают систематические нарушения прав человека. Human Rights Watch фиксирует ограничения свободы выражения, ассоциаций, вероисповедания, а также преследование критиков правительства и жёсткое подавление протестов[21]. Это свидетельствует о том, что пространство для реформ в области прав человека сужается. Подвижки возможны только точечные – например, в рамках международного давления или экономических интересов. Но системное улучшение прав человека в Китае пока не просматривается. Тем не менее, эта жёсткость режима может быть частично смягчена усиливающимся культурным взаимодействием Китая с внешним миром – через вышеупомянутые образовательные обмены, международные культурные проекты и расширение связей между профессиональными и научными сообществами.
В целом в ближайшие два десятилетия Китай, несмотря на демографическое замедление и растущее давление внутренних дисбалансов, с высокой вероятностью сохранит устойчивость своей жёстко централизованной модели, опираясь на масштаб экономики, технологические амбиции и долгосрочное стратегическое планирование, заложенное в XV пятилетнем плане; однако дальнейшая централизация власти, приоритет безопасности и сохраняющиеся ограничения прав человека будут означать, что поддержание статуса ключевой мировой державы потребует от страны всё больших усилий по адаптации к внешней конкуренции и внутренним структурным вызовам.
Европейский Союз (ЕС)
27 европейских стран можно рассматривать как единую политико‑экономическую единицу, потому что они связаны общими наднациональными институтами и действуют в рамках единого правового и экономического пространства. Европейский Союз остаётся одной из крупнейших экономик мира, однако его темпы роста в 2026 году будут низкими, поскольку высокие цены на энергоносители после геополитических потрясений снижают покупательную способность домохозяйств, а повышенная неопределённость ослабляет инвестиционную активность бизнеса. Согласно прогнозам Европейского центрального банка, рост начнёт ускоряться в 2027–2028 годах[22], когда инфляция, вызванная подорожанием газа и нефти, постепенно вернётся к целевым уровням, а спрос в еврозоне стабилизируется благодаря адаптации предприятий и улучшению финансовых условий. Однако, структурные барьеры, слабая производительность и в особенности демографическое старение продолжают ограничивать её экономический потенциал в сравнении с быстрорастущими регионами Азии. Eurostat фиксирует, что доля людей старше 65 лет выросла с 16% в 2004 году до почти 22% в 2024 году[23], а долгосрочные сценарии показывают, что без миграции население ЕС стало бы сокращаться стремительно: более чем на треть, до 295 млн, к 2100 году[24]. Это означает, что к 2046 году ЕС ещё более однозначно окажется зависим от миграционного пополнения рабочей силы. Старение и сокращение трудоспособной части населения станут системным ограничением для роста, если ЕС не перейдёт к более активной миграционной и образовательной политике.
В технологической сфере ЕС уже пытается сократить отставание от США и Китая, делая ставку на регулируемый ИИ. Евросоюз принял первый в мире всеобъемлющий закон об искусственном интеллекте (AI Act), который начали поэтапно внедрять в 2024–2025 годах. Например, согласно акту, запрещается использование ИИ-программ, которые оценивают социальное поведение человека, или манипулятивные системы ИИ, использующие обманные технологии для воздействия на поведение людей[25]. В рамках этой же стратегии ЕС создаёт 13 «ИИ‑фабрик» в 16 странах, представляющие собой специальные центры, которые объединяют суперкомпьютеры, большие данные и исследовательские команды. Их планируют запустить до конца 2026 года, чтобы ускорить разработку и внедрение новых технологий[26].
Страны ЕС также договорились ежегодно направлять по €20 млрд на развитие искусственного интеллекта до 2030 года[27]. Но ЕС так и не смог наладить эффективную координацию со странами‑членами: меры оставались разрозненными, а контроль за расходами на ИИ был фрагментарным. По оценке аудиторов, усилия Комиссии имели лишь ограниченный эффект, поскольку у неё не было достаточных инструментов управления и доступа к полной информации. Недоверие усиливалось и тем, что в ЕС не существовало чёткой системы отслеживания результативности инвестиций, а вклад отдельных стран в достижение общих финансовых целей оставался неясным[28]. Вероятно, к середине 2040‑х ЕС, останется третьим технологическим полюсом мира, усилив свою цифровую инфраструктуру и доверие к ИИ, но уступая США в инновационном масштабе, а Китаю – в темпах и скорости внедрения.
Научно‑исследовательский потенциал ЕС опирается на крупнейшую в мире программу исследований Horizon Europe, но 2026 год станет для нее критическим, поскольку именно в этот период должны быть согласованы бюджеты и структуры будущей рамочной программы на 2028–2034 гг. и нового финансового цикла ЕС[29]. Решения 2026 года определят, сможет ли Европа сохранить статус глобального научного центра, поскольку уровень финансирования и баланс приоритетов (образование, НИОКР, инновации) станет решающим для конкурентоспособности и устойчивости ЕС в 2030‑е и 2040‑е годы. ЕС и сегодня является одним из крупнейших инвесторов в науку: с 1984 года проинвестировано более €280 млрд в 120 000+ грантов и поддержаны исследования, получившие более 30 Нобелевских премий[30].
Что касается культуры, то она сегодня выступает стратегическим и структурным элементом политического планирования и укрепления европейской идентичности и общих смыслов, особенно в условиях политической фрагментации и роста популизма. Несмотря на разнообразие стран и национальных традиций, идея общей европейской идентичности активно продвигается именно для того, чтобы уменьшить глубокие различия внутри Союза и создать более целостное политическое и культурное пространство. К середине 2040‑х культурная политика ЕС будет всё более интегрирована с образованием, цифровыми правами и медиа‑сферой, превращаясь в фундамент социальной устойчивости региона.
Однако, политически ЕС будет продолжать дрейф между интеграцией и давлением популистских сил. Отчёты о демографии показывают, что без миграции падение населения было бы катастрофическим, но именно миграция вызывает политические трения и рост радикальных партий, что может усиливаться в ближайшие десятилетия. Усиление праворадикальных партий в ряде стран, от Германии и Франции до Нидерландов и Италии, указывает на то, что внутри ЕС будет продолжаться борьба за интерпретацию европейских ценностей, роли Брюсселя и распределения полномочий между наднациональными и национальными структурами. Например, в Венгрии парламентские выборы назначены на 12 апреля 2026 года, и в публичном дискурсе Брюссель регулярно критикуется, а выборы подаются как борьба между «национальным суверенитетом» и «внешним вмешательством». Премьер‑министр Виктор Орбан прямо описывает кампанию как противостояние «угрозам извне» и «подчинению Брюсселю», называя выборы судьбоносными для сохранения независимого пути страны[31]. В периоды экономических и геополитических потрясений, каковые мы наблюдаем сейчас, радикальные силы будут получать дополнительный импульс, и электоральная мобилизация проходит легче.
Однако институциональная гибкость и многоуровневая система управления ЕС позволяют ожидать, что к 2046 году Союз сохранит целостность и статус одного из ключевых центров мировой политики. В общем, внутренние разногласия и рост популистов будут осложнять общее управление, но структурная взаимозависимость стран и необходимость совместно реагировать на глобальные вызовы будут удерживать ЕС в целом. На данный момент у стран-участниц больше выгод от нахождения в союзе, чем вне его.
Россия
Наконец, рассмотрим так же, что может ожидать нашу страну в перспективе ближайших 20 лет. К 2026 году российская экономика вступила в фазу явного замедления: падение мировых цен на нефть и санкции делают модель развития более непредсказуемой. По оценкам Всемирного банка, в 2026–2027 годах темпы роста останутся в диапазоне лишь 0.9–1% в год[32]. К середине 2040‑х Россия может столкнуться с серьёзным демографическим падением, которое станет одним из самых значимых ограничителей её экономического потенциала. Согласно прогнозу Росстата, население может сократиться до 138,8 млн к 2045–2046 годах (с 146,4 млн в 2023 году), причём ежегодная естественная убыль будет превышать 600–700 тысяч человек в 2024–2032 гг.[33]
В последние годы также усилилась мобильность высококвалифицированных специалистов: часть работников в ИТ‑секторе, науке и инженерных областях предпочла продолжить карьеру за рубежом, что влияет на структуру рынка труда и конкурентоспособность отдельных отраслей. В перспективе важной задачей станет создание таких условий, при которых высококвалифицированные специалисты смогут реализовывать амбициозные проекты в России. Это означает, что к 2046 году Россия будет развиваться в условиях дефицита рабочей силы, высокого давления на бюджет и усиления зависимости от трудовой миграции.
Технологический сектор России развивается в рамках стратегии «технологического суверенитета», предполагающей импортозамещение, расширение внутренних компетенций и создание собственных решений в сфере ИИ. В 2025 году Россия объявила о создании национальной рабочей группы по искусственному интеллекту, нацеленной на полное обеспечение внутренними технологиями и инфраструктурой к 2030 году, включая развитие дата‑центров и малых энергосистем для ИИ‑нагрузок[34]. Исследования Yakov & Partners (2025) показывают, что до 70% российских компаний уже внедрили ИИ‑решения минимум в один процесс, а суммарный эффект ИИ на экономику к 2030 году оценивается в 7,9-12,8 трлн рублей в год, что может составить до 5,5% ВВП[35]. Однако технологические амбиции России сталкиваются с различными ограничениями: например, санкции затрудняют доступ к современным разработкам, значительная часть ИТ‑специалистов эмигрировала после 2022 года, а также интенсивные ИИ‑проекты требуют инфраструктуры, которую ещё только предстоит создать. Россия планирует интегрировать ИИ в 50% государственных услуг к 2030‑м годам, но опять же испытывает дефицит кадров и нестабильность технологической цепочки из-за санкций[36].
К середине 2040‑х Россия, вероятнее всего, сохранит технологическую самостоятельность в отдельных направлениях, прежде всего в кибербезопасности, оборонных ИИ‑системах и развитии собственных генеративных моделей. Большую роль в этом продолжают играть «Сбер» и «Яндекс», которые за последние годы превратились в инфраструктурных ИТ‑лидеров: развивают крупные облачные платформы, собственные LLM‑модели, экосистемы сервисов и центры обработки данных. Эти компании действительно формируют ядро российской технологической среды и обеспечивают развитие ключевых ИИ‑решений внутри страны. Однако, несмотря на их масштабы и влияние, наличие нескольких технологических гигантов не превращает Россию в глобального игрока уровня США или Китая, где технологическое лидерство опирается на десятки крупных корпораций, огромные инвестиционные рынки и глубоко интегрированные инновационные экосистемы.
Российские научные школы сохраняют фундаментальные компетенции, особенно в математике, инженерии, физике и вычислительной технике. Несмотря на общие ограничения доступа к глобальным проектам и научной кооперации, Россия может усилить своё влияние в нескольких направлениях. Например, наращивание грузопотока по Северному морскому пути может привести к созданию новых портов, ледокольного флота и логистических хабов, что даст России дополнительные доходы и повысит её роль в арктической инфраструктуре. Параллельно расширение энергетических, транспортных и аграрных проектов с государствами Глобального Юга (Индией, странами Ближнего Востока, Юго‑Восточной Азии и Африки) способно частично компенсировать ограниченность традиционных рынков.
Однако замедление модернизации и ориентация экономики на сырьевые сектора и добывающую промышленность ограничивают долгосрочное научное развитие. Эти отрасли важны для бюджета и внешней торговли, но они не формируют устойчивого спроса на масштабные научные исследования, сложные инженерные решения или высокотехнологичные продукты, что ограничивает стимулы для роста исследовательской базы и инновационных экосистем. По данным ВШЭ, российские вузы обучают около 4,3 млн студентов, но выпускников ИТ‑специальностей – всего лишь 208 тыс. в год[37], что ниже потребностей рынка. При этом направления по искусственному интеллекту растут: уже более 42 тыс. студентов учатся на таких программах, однако их доля остаётся всего 1% от общего контингента[38]. Чтобы образование стало драйвером научного роста, экономике потребуется больше высокотехнологичных рабочих мест и рост вложений в НИОКР, которые сейчас составляют лишь 0,93% ВВП[39]. Для сравнения, Израиль, мировой лидер в этой области, тратит 6.02% от ВВП.
Что касается политического развития страны, то на сегодняшний день система остается высоко централизованной: стратегические решения принимаются на уровне высшего руководства, а ключевую роль играют федеральные институты и силовые ведомства. В ближайшие десятилетия её устойчивость будет зависеть прежде всего от внешних условий, таких как демографии, состояния экономики и международной среды. Вероятные сценарии развития – от сохранения нынешней модели управления до её постепенного технократического усиления и адаптации к задачам экономического и демографического развития – подчёркивают, что характер изменений в первую очередь зависит от макроэкономических и социальных факторов, а также от динамики регионального развития и технологической трансформации. Региональные факторы, например, такие как бюджетная нагрузка, инфраструктурные проекты и состояние рынков труда, будут усиливать значение многоуровневой системы управления и требовать большей гибкости в координации между федеральным и региональными уровнями власти. Взаимодействие с регионами будет поддерживаться через культурные инициативы. Здесь, в культурной сфере, Россию в ближайшие 20 лет, вероятно, ждёт дальнейшее укрепление государственных культурных программ и проектов, направленных на формирование единого исторического и ценностного пространства. Эта тенденция уже заметна по усилению патриотических инициатив и трансформации культурной политики после 2022 года.
Заключение
На горизонте ближайших двадцати лет мир, вероятно, станет ещё более многополярным: США, Китай, ЕС и Россия сохранят значимое влияние, но их относительная доля в мировой экономике и технологиях будет постепенно снижаться на фоне роста новых региональных центров силы, в частности, стран Юго‑Восточной Азии, Южной Азии, Ближнего Востока, Африки и Латинской Америки. Эти экономики уже сегодня демонстрируют высокий темп роста, растущее население и ускоренную модернизацию. Это означает, что в середине XXI века глобальное лидерство будет распределено гораздо шире, чем сейчас.
При этом сохраняется возможность и более глубоких цивилизационных сдвигов. На фоне ускоренного технологического развития, растущего понимания глобальных рисков и давления со стороны международных институтов не исключено, что через двадцать лет человечество подойдёт к новому уровню регулирования безопасности, вплоть до того, что применение, распространение и хранение химического, биологического и ядерного оружия могут быть существенно ограничены или даже полностью запрещены. Вероятно, это потребует появления новых международных договоров, систем верификации и технологических механизмов контроля, но сама тенденция к ужесточению глобальных норм уже просматривается. Таким образом, будущее мировой системы – это формирование качественно иной глобальной архитектуры, где новые центры роста и более жёсткие международные правила совместно определят траекторию XXI века.
[1] https://www.forbes.ru/society/554554-bloomberg-zaavil-o-riske-sokrasenia-naselenia-ssa-v-2026-godu
[2] Там же.
[3] One year of Trump’s second term: How US immigration rules have changed | Immigration News – Business Standard
[4] What are projected changes to global racial and ethnic…
[5] Электоральный сдвиг: как меняющийся расовый и этнический состав населения США трансформирует политическую карту – HSE Daily
[6] How Americans feel about the Republican and Democratic parties | Pew Research Center
[7] Women and political leadership ahead of the 2024 U.S. election | Pew Research Center
[8] The future is female: How the growing political power of women will remake American politics | Brookings
[9] What will the global economy look like in 2050? | Capital Economics
[10] The 2025 AI Index Report | Stanford HAI
[11] https://data.worldbank.org/indicator/GB.XPD.RSDV.GD.ZS?locations=US
[12] Trends in Higher Education: Understanding Policy and Outcomes
[13] Там же.
[14] World Population Prospects 2024: Summary of Results | DESA Publications
[15] The World in 2050: PwC
[16] https://www.stats.gov.cn/english/PressRelease/202502/t20250207_1958579.html
[17] Там же.
[18] The 2025 AI Index Report | Stanford HAI
[19] China unveils blueprint for building strong education system by 2035
[20] China approves 2026-2030 blueprint, maps out high-quality path toward modernization
[21] World Report 2026: China | Human Rights Watch
[22] Прогнозы роста ВВП: какие экономики Европы вырастут быстрее?
[23] Demography of Europe – 2025 edition – Interactive publications – Eurostat
[24] The Guardian: Europe’s population crisis: see how your country compares – visualised – EuroLine.info
[25] В Евросоюзе вступили в силу правила использования ИИ
[26] ЕС инвестирует €30 млрд в фабрики ИИ в технологической гонке с США и Китаем
[27] Еврокомиссия приняла цифровую стратегию ЕС с правовыми нормами для искусственного интеллекта – «Финансы» » Новости Банков России
[28] Искусственный интеллект: ЕС должен ускорить темп – EU Reporter
[29] FP10 Horizon Europe: ambition, autonomy and accountability
[30] Европские исследования и инновации: взгляд в прошлое для подготовки к будущему — Европейское исследовательское исполнительное агентство
[31] Hungary’s April Election Becomes Proxy Battle Over Ukraine, Brussels, and Sovereignty ━ The European Conservative
[32] Russia | World Bank Group
[33] Russia’s population could fall below 138.8 million by 2045 from 146.4 mln in early 2023 – Rosstat
[34] Russia launches national AI taskforce aiming for total technological sovereignty with homegrown AI and advanced autonomous drones by 2030 | TechRadar
[35] Yakov and Partners – Artificial Intelligence in Russia — 2025: Trends and Outlook
[36] Russia’s AI Ambitions: Strategic Opportunities and Risks Amid Global Technological Realignment
[37] «Индикаторы образования: 2025» — Новости — Институт статистических исследований и экономики знаний — Национальный исследовательский университет «Высшая школа экономики»
[38] Там же.
[39] Рейтинг стран мира по уровню расходов на исследования и разработки – Гуманитарный портал
________________________________________________________________________________
Автор: Варвара Заикина
Позиция редакции может не совпадать с мнением авторов публикаций
Изображение: https://ru.freepik.com/
Поделиться в сетях:
